Благословенному понтификату Иоанна Павла II посвящается,
ибо принесено мне (возвращено после десяти лет пребывания под спудом после того, как испугались подать в качестве курсовой работы по теории искусств) в день его, понтифика, кончины (2 апреля 2005 г.).

 

( В марте 1508 года тщеславный и властолюбивый папа Юлий II, неутомимый расширитель пределов Папской области, строитель нового блистательного Рима, мечтающий превратить его вновь в столицу мира, призывает в Рим Микельанджело Буонарроти и поручает ему роспись потолка своей домовой церкви – Сикстинской капеллы. Микельанджело, ссылаясь на то, что живопись – не его специальность, решительно отказывается. Оба – и понтифик, и художник, лукавят... )

Вот тебе, бабушка, и социальный протест 01 июня 2012 | 14:50

Принято считать, что ужесточение закона о митингах направлено против «рассерженных горожан» — молодых жителей крупных городов, влившихся в массовый политический протест за последние месяцы. Считается само собой разумеющимся, что именно их власть хочет отпугнуть от уличных протестов с помощью многотысячных штрафов.

Подробнее »

viafyodorrrrr

Курящие граждане Франции создали организацию в защиту своих прав Впервые в новейшей европейской истории антитабачный прогибиционизм властей может встретить серьезный отпор со стороны граждан. Читать на сайте

В России создана общественная организация в защиту прав курящих граждан В четверг в Москве прошел учредительный съезд Общероссийского движения за права курильщиков. Читать на сайте

В четверг - читай "29 марта 2012 года", приоритет наш!

Очень я политизированный элемент. Настолько политизированный, что давно уже не участвую в уличных мероприятиях. Ибо нет там никакой политики, а видимость создаётся такая, что совсем в сторону от политики уводит. Политика – это власть, т.е. концентрированная воля, управляющая общественным обустройством. И не надо верить википедиям – там о политической власти пишут парни, которые про Вебера ничего не слышали. Те, кто эти митинги учиняет – тоже не слышали. Они не знают, что митинги ни на шаг не приближают к управлению. И выборы тоже уже давно не приближают, поскольку не имеют никакого касательства к воле избирателя.

Давид Горелишвили 
Предкризисная баллада о политике переходного периода. В прозе.
Вступительная песнь о том, где спрятана настоящая политика.

Via stepwolk

Беспредел!

http://www.ustream.tv/channel/romanpomych  05.10  00:50

УПД Разгрузили!


Говорят, обратно стадо гонят.

Европа приходит к истине, отвергнув ее и поскольку она отвергла ее. Именно этим движением управляет провидение в собственном смысле, так как оно путем несчастья, страданий, благодаря стремлению к достижению частных целей и благодаря бессознательной воле народов с достоинством осуществляет свою абсолютную цель. (Гегель, Философия истории)

Вебер отнюдь не был оригинальным в своем стремлении найти в духе германского народа истоки современности, полагаемой им единственно рациональной и возможной, Вебер всего лишь продолжил в этом Гегеля, полагавшего, что теперь признается рациональная цель. И привилегии, и проявления партикуляризма заменяются единством по отношению к всеобщей цели государства... назначение германских наций заключалось в том, чтобы быть носителями христианского принципа и осуществлять идею как абсолютно разумную цель. Религия также не может устоять без мысли, и она отчасти приближается к понятию, отчасти же, будучи принуждаема самою мыслью, она становится интенсивной верой или, под влиянием отчаяния, вызванного мыслью, она, совершенно чуждаясь мысли, становится суеверием.

Именно протестантизм, согласно Веберу, став такой интенсивной верой, являлся движущей силой, преобразовавшей традиционное общество в общество современное, но результатом этого преобразования становится дальнейшее отчуждение религии от мысли, религия, как и предсказано Гегелем, становится суеверием. Отчаяние, вызванное мыслью и есть та самая фрустрация, обнаруженная Франклем, и на эту фрустрацию у религии нет осмысленного ответа. Религия с исчезновением реальных традиционных отношений утрачивает свою рациональную цель и тоже лишается смысла. В этих условиях значение Абсолюта переносится из области трансцендентного на государство, но и само государство с утратой возможности обеспечения им функций тотальной защиты жизни, свободы и имущества своих подданных тоже утрачивает смысл.

Христианство возникает как рациональный ответ взыскующим смысл индивидам в обществе, утрачивающем социативность. Традиционные ценности поддерживаются в изначальном христианстве как непременное условие достижения человеком Абсолюта, слияния с ним - того самого снятия человека, отрицающего себя и сублимирующегося в своем сохраняющем самоотрицании. Бог мыслится при этом как аккумуляция жизней всех праведников, прежде на земле сущих, как концентрация разума всех прошлых поколений, а ад - само наше существование как существование части Бога, заключенной в нашей телесной оболочке. Христос же - сын Бога в той же степени, в какой и каждый из нас, он явлен Им в доказательство нашей собственной причастности к Богу и возможности разрушения этой оболочки, ведущего благодаря исчезновению нашей личности к обретению ею новой свободы, т. е. к спасению от возвращения в ад.

Утрачивающая смысл своего существования Римская Империя превращает в него само христианство, отрицая при этом возможность обретения Бога вне государственных институтов, спасение превращается ею в награду за безусловное исполнение канонов и статутов. Спасение из рационального, ориентированного на ценностное, превращается в ценностное, ориентированное на рациональное. Религия становится государственной идеологией, диктатура Империи, сменяющая ее господство, получает свое оправдание.

Итоги диктатуры известны: распад Империи на Запад и Восток, окончательно оформленный в 1054 г. разделением христианства на православие и католичество, утрата к тому времени существовавших до принятия императором Константином христианства технологий, восстановленных только к XVIII веку, и попытка перенять имперскую диктатуру западной церковью, приведшая к ее Реформации, восстанавливающей утраченные смыслы.

Оригинал взят у starij_abramych в о травке - мудрое мнение умного человека

Трудно себе представить, но до ХХ века нигде не было ни обязательного социального страхования, ни подоходного налога, ни налогов на доходы корпораций. До проведения реформ, превративших государства в органы социального обеспечения, прямые налоги в государственных бюджетах занимали не более 10%, в российском бюджете, скажем, они составляли всего 8%. После реформ социальными и не очень государствами немногим меньшая часть бюджета расходуется на одну медицину.

Если прежде государство пыталось сознательно регулировать внутренний рынок и внутреннее производство при помощи акцизов и пошлин, то в ХХ веке оно совершенно неосознано, пытаясь перераспределить национальный доход в пользу беднейших слоев населения, введением очередных прямых налогов и изменением их ставок практически полностью ликвидировало частный капитал, превратив его в публичный, а затем и тот пал жертвой очередных прямых налогов, когда обнаружилось, что ими можно еще и регулировать размер инвестиций.

Механика такой ликвидации очень проста: прогрессирующий подоходный налог заставляет частника создавать корпорацию, чтобы отделить свои личные доходы от доходов его предприятия; увеличивающийся налог на получаемые акционером дивиденды заставляет акционеров отказываться от большей их части и увеличивать уставной капитал; налог на доходы корпораций заставляет те вкладывать нераспределенную часть дохода в инвестиции, освобожденные от налогов. Рынок прямых инвестиций столь же неэластичен, сколь и золотой стандарт, потому корпорациям приходится выходить на биржу в качестве покупателя и инвестировать свой доход в акции на вторичном рынке

Вместо стимулирования производства государство добилось концентрации капитала внутри корпораций. В итоге и получается современный конгломерат корпораций, перекрестно владеющих друг другом. Можно сказать, что частная собственность, наконец-то, преодолена. Образуется замкнутая группа менеджеров, распоряжающаяся капиталами всех корпораций и отвечающая только за вечность их совокупности. Эта группа с облегчением избавилась от своего господства над частными акционерами.

Современных политиков, тесно с ней переплетенных, уже точно так же тяготит свое господство: условия для продолжения экспансии государства в дальнейшей социализации кончились, а удержать завоеванное не менее сложно, чем ромейским базилевсам. Государство находится в посках форм, при которых было бы возможно, сохранив свое господство, не отвечать более за сохранность жизни, свободы и имущества своих граждан. Отсюда и возникают попытки государства освободить себя от всех своих социальных обязательств и умножениие им государственных функций, направленных на защиту граждан от самих себя и на защиту их от фантомных угроз.

Естественно, что это невозможно без активного участия самих граждан, по-прежнему полагающих свою социативность в государстве, потому государству понадобилась новая ветвь власти, способная одновременно осуществлять и анализ общественного мнения, и его формирование, рецепцию и суггестию, приходящая на смену прежним партиям.

Кстати, похоже, и Советский Союз распался от подобного желания нашего директората избавить нас от своего господства и стать современным менеджментом, отвечающим только перед своим капиталом, КПСС с КГБ перед его кончиной как раз и выполняли функции этой новой ветви.

Золото и серебро оказались не столь уж удобны в обращении, потому их со временем вытеснил вексель - расписка, подтверждающая наличие в выдавшем ее банке золота или серебра. Собственно, и само существование бирж было бы невозможно без вексельного оборота: биржевые торги ведутся только вокруг свидетельств о наличии товара, а эти свидетельства обмениваются на подтверждение наличия соответствующего количества средств, внесенных в качестве оплаты брокерского места или акций биржи.

Развитие торговли и промышленности тормозила неэластичность предложения физического золота и серебра, потому к XVIII веку эту эластичность предложили банки, выпуская в обращение несколько больше своих векселей, ставших к тому времени банкнотами, чем было золота и серебра в их сейфах. Эти, фидуциарные деньги (в том числе и эмитированные государствами), подверженные не только колебаниям политической обстановки, но и зависящими от умения руководства банков-эмитентов рассчитывать свои риски, с появлением к концу XIX века новых источников ценных металлов, были вытеснены государственными банкнотами, гарантированно подлежащими обмену на золото. Так возникло второе рациональное объяснение необходимости существования государства - необходимость его для поддержания нормального функционирования национальной финансовой системы.

Эйфория, однако, прошла уже в начале следующего столетия: государствам пришлось столкнуться с теми же обстоятельствами, с которыми ранее сталкивались частные банки - с недостаточной эластичностью основанных на золотом стандарте бумажных денег и недостатком ликвидности при их обмене. Жесткий золотой стандарт рухнул уже к началу Первой Мировой войны и был похоронен после ее окончания.

Первой под натиском кризиса ликвидности пала система национальных банков США, на ее обломках была создана Федеральная Резервная Система. Ее резервы состояли из суммы резервов коммерческих банков, депонированных в Системе. Начиная с 1915 г., они служили средством рефинансирования коммерческих банков, что должно было придавать эластичность золотому обращению, но к концу 1929 г. выяснилось, что недостаток ликвидности по-прежнему является основным пороком золотого стандарта. В итоге, с 1933 г. вплоть до 1974 г. само обращение золота в СЩА находилось под запретом.

Порок ли это самого золотого стандарта? В 1515 г. поиздержавшимся папой Львом Х дано толкование к темному месту XXV канона Третьего Латеранского собора, исключающее из числа ростовщиков, "пользующихся дурной славой", тех, кто дает взаймы, справедливо компенсируя процентом лишь свои издержки и издержки папы на снятие греха подобной операции, равные первым. О праве пап на половину процента Европа вскоре забыла, а право на ссудный процент сохранила за банками. Несмотря на это кредит* не играл особой роли вплоть до ХХ столетия, помогая компенсировать недостаток ликвидности отдельным банкам и отдельным предприятиям, но к началу ХХ века уже сам кредит, выданный банком, становится залогом ликвидности и для других банков, и для бирж, а акции предприятий и облигации государств тоже становятся для банков источниками ликвидности. С 1923 по 1929 год денежная масса в США, опираясь на эту ликвидность и проявляя завидную эластичность, увеличилась более чем в полтора раза.

Акции предприятий, развившихся на военных поставках и находившихся в США, на чьей территории не было военных действий, казались надежным средством накопления и приобретались даже теми, кто не имел для их приобретения достаточных средств: кредитные проценты погашались из дивидендов, а сами акции являлись неплохим залогом. Брокерские компании тоже предоставляли займы для приобретения акций в 90% их биржевой цены, вовлекая в игру на акциях все большую часть населения, а тем временем ФРС стала вечной подобно прочим корпорациям: в 1927 г. ее полномочия были продлены и стали бессрочными.

Основное правило самосохранения всякой вечной институции - экспансия, потому уже в том же году банками ФРС был предоставлен Европе займ в 350 т. золота, оставивший без обеспечения 500 млн. долларов. Уже в начале 1929 г. ФРС была вынуждена поднять учетную ставку, что привело к пересчету, находившихся в залоге акций и отзыве брокерами у их владельцев маржинальных акций. Акции в погоне за ликвидностью опрокинули биржи и обесценились, кредит замер, началась Великая Депрессия, удачно прерванная Второй Мировой войной...

Банки ФРС, как кредиторы просто и как кредиторы последней руки, ничем не отличаются от прочих банков и тоже требует справедливого процента, а активы банков ФРС прирастают долгами коммерческих банков и Казначейства. Постепенное вымывание изначального золотого запаса, точнее - его эквивалента, выданного в свое время в кредит коммерческим банкам и Казначейству, привело к тому, что все ныне существующие деньги фидуциарны и являются для ФРС лишь долговыми расписками коммерческих банков или Казначейства, рано или поздно обязаными вернуться в банки ФРС. Угроза подобного возвращения всех денег к своему источнику весьма явственно прозвучала в 2008 г., а значит, отмена золотого стандарта способна лишь отсрочить кризис ликвидности, причина же его - сама кредитная финансовая система, основанная и поддерживаемая государством.

___________________________
*Я не имею в виду кредиты покупателям в мелочных лавках и прочие товарные кредиты постоянным потребителям: так же, как и соседские займы эти кредиты некоммерческие, они - проявление все той же социативности.

Насилие отнюдь не является основанием для господства, насилие служит лишь для закрепления господства, само же оно основано на предоставлении защиты жизни, свободы и имущества тем, на кого оно распространяется, правда, предоставлении за счет части отчуждаемых у них же тех же личных свойств. Можно сказать, что господство - суррогат, субститут социативности. Наиболее чувствительным, вызывающим всеобщее сопротивление господству, при этом отчуждении свойством является личное имущество, аккумулирующее в себе жизнь и свободу индивида.

Коактация во всем подобна кооперации с той лишь разницей, что последняя предполагает добровольное отчуждение индивидом части своих личных свойств, в сочетании с такими же частями личных свойств иных индивидов образующей социативность. Проверить, с чем именно мы сталкиваемся, с коактацией или кооперацией, достаточно просто: из кооперации всегда можно свободно выйти, из коактации же - либо никогда, либо выход из нее сопряжен с преодолением внешнего насилия, обеспечивающего эту коактацию.

Весь девятнадцатый век прошел в борьбе наемных рабочих индустриальных стран за признание государством своих прав на кооперацию, способную не только ослабить коактацию с нанимателями, но и обеспечить проявление иных форм социативности - взаимного обеспечения при нетрудоспособности, болезни и безработице и сокращения затрат на собственное существование.

К концу века эта кооперация была признана государством, но признана в тех же рамках создания корпораций. Профсоюзы стали столь же вечными, сколь и акционерные общества, что привело к созданию столь же вечного директората внутри профсоюзов, а рабочие кооперативы начали превращаться в такой же вечный источник прибыли для своих членов, как акционерные общества для своих акционеров. Борьба всех наемных рабочих с государством за свое право на кооперацию выродилась в борьбу с нанимателями за ослабление коактации для членов профсоюзов.

Государство, теряя основание для продолжения своего господства, ранее обеспечиваемое защитой как нанимателей от наемных рабочих, так и наемных рабочих от своих нанимателей, взяло на себя прежде основанное на кооперации рабочих обеспечение при нетрудоспобности, болезни и безработице, перенося издержки такого обеспечения на все свое население, даже (и в основном, что и обеспечило успех всего этого процесса) на меньшинство тех, кто не нуждался в таком обеспечении.

Процесс, начатый в Германии Бисмарком, был поддержан и развит всеми государствами начавшейся индустриальной эпохи. Именно обязательное социальное обеспечение вместе с обязательными социальными изъятиями из семейных бюджетов становится к ее завершению основной заботой всех государств и основным, поддающимся рациональному обоснованию, источником их существования.

В самое незавидное положение при развитии этого процесса попали те, кто при социальном обеспечении полагался на социативность: Исходя из своих принципов, эта секта (амишей) рассматривала обязательные федеральные пенсионные программы как нарушение своей личной индивидуальной свободы и отказывалась платить налоги и принимать выплаты по соцобеспечению. В результате часть принадлежавшего ей скота была продана с аукциона для покрытия причитавшихся с них взносов на соцобеспечение. (Милтон Фридмен, Капитализм и свобода)

Дело, к счастью, происходило в США, где иногда суд исходит в своих постановлениях из традиционных, а не рациональных законов, иногда признавая рациональность и в традиции: амиши были освобождены от подобного рода платежей, поскольку никогда принципиально не пользуются гособеспечением, но даже это освобождение потребовало принятия соответствующего закона, делающего изъятие амишей из-под действовавшего закона легальным и легитимным.

Если на предыдущих этапах развития форм концентрации отчуждаемого личного имущества отчуждение права распоряжения им носило временный характер, то с появлением вечных корпораций распоряжается всем имуществом корпорации столь же вечный директорат. Акционерам оставлено право лишь утверждать его решения и выбирать его членов, но, поскольку члены директората представляют владельцев большинства акций, то и утверждение решения директората - по большей части, пустая формальность. Акционер-миноритарий изначально (со времен основания Вест Индской компании) поставлен в ситуацию отсутствия выбора: сохраняя свое имущество, он лишается свободы распоряжения своим имуществом.

Эту ситуацию, ситуацию отсутствия свободы выбора действий при свободе выбора своих представителей, воспроизвело и демократическое государство, присвоившее себе право распоряжаться жизнью, свободой и имуществом своих подданных. Сознательный отказ от прямой демократии при основании новых республик, копирование строения акционерных обществ, был обусловлен тем же стремлением к господству основателей электоральной демократии, что и основателей Вест Индской компании, где основатели из Амстердама, и без того имевшие большинство акций, прописали в уставе, что 8 из 17 директоров компании непременно должны представлять Амстердам.

Демократические республики стали во всем подобны акционерным обществам: директорату в них соответствует правительство; собранию акционеров, избирающему директорат и утверждающему его решения - избирающий или утверждающий предложенное генеральным директором-президентом правительство и принимающий предложенные правительством законы парламент; собирающим акции акционерного общества и присутствующим на собрании акционеров инвестиционным фондам соответствуют партии; акциям общества - голоса избирателей. Сам избиратель отчуждается от принятия всех решений, касающихся его жизни, свободы и имущества, ему оставлено лишь право раз в несколько лет забрать свои акции из одного инвестиционного фонда и переместить их в другой.

Постоянное расщепление личности растянуто во времени, потому уже существующая расщепленность воспринимается всяким новым поколением как данность, как условия его существования. К революциям приводят только попытки государства форсировать это расщепление, когда моментальное увеличение объема изымаемого государством личного имущества распространяется на всех его подданных и более не маскируется никакими компенсациями. Так, в Англии ставший ежегодным и повсеместным щитовой сбор приводит к Хартии Вольностей, попытка ввести алькабалу в Нидерландах лишает Испанскую корону самой развитой ее провинции, а желание Людовика XVI распространить талью на население Парижа сметает королевскую власть во Франции.

Законы, ограничивающие проявление личного свойства, результирующего жизнь, свободу и имущество, т. е. социативности, не приводят к революциям, поскольку каждый такой закон не распространяется на всех подданных, всегда имеет под собой рациональное для сохранения государства основание, а сама социативность достаточно эластична, но эти законы ведут к деформации ее проявлений и переносу ее значения (сохранения жизни, свободы и имущества) на институты, возникающие под действием ограничивающего закона. Храм, хранилище накоплений, становится Сенатом, ополчение сменяется армией, артели превращаются в цеха, коллегии в акционерные общества, наконец, ее значение переносится на государство. В связи с таким переносом подданные демократического государства все более склонны верить в утверждение Карла I, что их свобода и воля состоит в том, что у них есть правительство и его законы.

Быки и овцы - неплохие средства обмена, а зерно - платежа и накопления, но металлы способны заменить собой и быков с овцами, и зерно, да и мешок с золотом намного меньше хлева с амбаром, не мычит, не блеет, есть не просит и даже не портится от нерадивого за ним ухода. Натуральные средства обмена, платежа и накопления после образования государства очень скоро вытесняются золотой и серебряной монетой.

Пока ежегодное увеличение количества металлов более или менее соответствует ежегодному увеличению товаров на рынке, золото и серебро - великолепный инструмент для обмена, платежей и накоплений, излишки их производства компенсируются накоплением, оттуда же берется и недостача при нехватке их добычи, но что получится, если ежегодный прирост этого инструмента вырастет раз в семьдесят? А именно это и произошло с Европой в течение XV века, в итоге цены на товары поднимались, платежи в натуральном выражении падали, а накопления таяли на глазах, вложение их в существующие товары приводило лишь к удорожанию самих товаров и требовало некоторой купеческой ловкости при их реализации, гораздо более эффективным инструментом для накопления оказались облигации муниципий и акции акционерных компаний.

На фоне этих процессов и появилась Амстердамская биржа ценных бумаг, накопления устремились на биржу, заодно устранив денежный навес над Европой. Одна акция биржи, дающая право на торги, поглощала 82 кг серебра или 10,5 кг золота, неудивительно, что единственная в Европе Амстердамская биржа оказалась способной стабилизировать весь европейский рынок.

Акция биржи была практически вечной, в отличие от акций обществ и облигаций муниципий, потому, вскоре после появления биржи, лицензии на существование акционерных обществ были пролонгированы в вечность, знаменуя появление вечных корпораций, а облигации стали погашаться следующим их выпуском, предвосхищая идею государственной кредитной эмиссии.

Следующее перепроизводство ценных металлов, ошибочно принятое К. Марксом за последний глобальный экономический кризис, было купировано созданием Чикагской товарной биржи, где место акций заняли стада быков и амбары с зерном, с которых и начиналась история финансов Европы.

Эта и ей подобные биржи, торгующие не только быками, но и металлами, нефтью, и всеми прочими товарами, которые можно систематизировать и стандартизировать, обладающие общими признаками, независимыми от их производителя и потребителя, привели не только к компенсации роста производства ценных металлов, но и к нехватке средств платежа и обмена уже через полстолетия после своего возникновения.

Вероятно, за недостаточную почтительность к сану и недостойную анонимность в ЖЖ отцаyakovа_krotovа я забанен. а не только изгнан из френдов, что ж, пусть тогда сие висит здесь:

...476 год — отсылка германцем Одоакром, правителем Италии, регалий римских императоров в Константинополь, формальный конец «античности»...

...Егда вассал отсылает инсигнии суверену, то это вовсе не означает отказ оного вассала от своей зависимости, напротив, это - знак того, что вассал ожидает от суверена возврата ему тех инсигний в качестве подтверждения своего права на наследуемую или после смерти наследователя, или после завоевания территорию. Сей же вассал, разумею Одоакра, получил от Императора Флавия Зенона после отсыла инсигний отлуп и указание, что его августом по-прежнему является Юлий Непот, свергнутый даже не им, Одоакром, а Флавием Орестом, пытавшимся посадить на его место своего сына Флавия Августа. Одоакр же, изгоняя того Августа, лишь исполнял волю самого Зенона. Инсигнии, кстати, были возвращены императором Анастасием сыну Одоакра, так что история о кончине Рима в 476 году - миф, сочиненный изучателями истории для более удобного ее изучения. Сие весьма похоже на периодизацию истории России, всякий раз являющейся историкам в новом обличье.

Ну, и добавлю к недопущенному до внимания отца Якова, что после те инсигнии уже никуда не отсылались, Теодахад, племянник Теодориха, после смерти его внука Аталариха, захватил власть в Риме, чем вызвал карательную экспедицию Юстиниана, Теодахада убил Витигес и провозгласил себя императором, тот был пленен Велизарием и привезен в Константинополь. То, что Витигес получил от Юстиниана патрицианство, сенаторство и земли в Малой Азии, доказывает, кажется, вполне очевидно, что Юстиниан признавал некотрые права Витигеса на империум Запада, но считал именно себя его властителем.

Примерно в то время, когда предприниматели становятся гражданами муниципий, Третий Латеранский собор своим XXV каноном отлучает от причастия и церковного погребения всех "пользующихся дурной славой" ссужающих деньги под процент. Комменда, лишь отчасти напоминавшая такую ссуду (ее процент мог быть как положительным, так, в случае неуспеха предприятия, и отрицательным), тоже подпадает под это положение.

Папу Александра III, предстоявшего на том соборе, понять можно: он только что отбил все атаки лжепап, поддержанные войсками Фридриха Барбароссы, содержание которых и обеспечивали те самые "пользующиеся дурной славой" любители процента, чье богатство в основном состояло из врученных им средств.

Насколько действенны были каноны католических соборов, прекрасно иллюстрирует действенность решения предыдущего собора, осудившего турниры и лишившего христианского погребения всех, потерявших на них жизнь (канон XIV). Без воли светских властей угроза так и оставалась угрозой, но запрет ссудного процента получил у католических государств вполне ощутимую поддержку.

Итак, от коллегий, собиравших деньги на свои операции и действовавших коллегиально, под воздействием закона, затруднившего образование таких коллегий, эволюция концентрации средств приводит к комменде, где актором выступает распоряжающийся этими средствами; еще один закон, поставивший на грань легальности самое комменду, дает начало новой форме концентрации средств - частному капиталу.

Теперь, прежде, чем собирать чужие средства, актору приходится выложить на основание предприятия свои, и лишь потом получать их обратно, продавая его части. Если при комменде каждый, вручающий свои средства номинальному собственнику, вручал их на своих особых условиях, зависящих от различных обстоятельств, то приобретение части предприятия подразумевало и получение прибыли от такой же части предприятия, потому для удобства расчетов эти части вскоре становятся равными, что заодно облегчает и их реализацию. Рефинансирования капитала предприятия не предполагалось, потому кроме прибыли, совладельцу в течение срока деятельности предприятия выплачивалась и полная компенсация вложенных им средств.

Прибыль такие предприятия извлекали в основном из откупов регалий, отсюда и поддержка государством запрета процента и комменды, охватывающей намного больший круг интересов. Предприниматели откупали у государств и государей на срок от года до двадцати лет их исключительные права, способные приносить прибыль, но требующие для ее извлечения некоторого организованного труда, - от права на разработку рудников и права на собирание налогов (сам папа отдал на откуп свое право итальянским банкирам из10% маржи), до права эксплуатации колоний и права на каперство.

Следующий шаг вполне очевиден: трансформация подобных предприятий в акционерные общества. Их создание уже невозможно без заинтересованного участия государства, но к тому времени и политику государства уже определяют те самые предприниматели, что появились в муниципалитетах во времена папы Александра III и императора Фридриха I Барбароссы.

Совершенно очевидно, что для частной инициативы внутри патрилинейной и патрилокальной общины не было места. Инициативные индивиды просто отторгаются общиной как носители потенциальных конфликтов, и они вынуждены либо искать себе места в иной общине, где их инициативность будет востребована (чаще всего такие общины возникают на окраинах нарождающегося государства, приходя на смену подростковому сообществу воинов-пастухов, так на границах Руси и Степи возникло казачество), либо уходить в города, пополняя ряды ремесленников. Но встречаются среди них и посредники, осуществляющие обмен между городом и общиной, наиболее удачливым из них община предоставляет беспроцентную, как члену общины, ссуду для оборота и расширения дел (таково происхождение капиталов большинства наших купцов-старообрядцев).

В городе ремесленники объединяются в артели, купцы тоже образуют подобия общин - коллегии, но они долгое время остаются вне рамок государственного регулирования, поскольку Римское право ни на них, ни на их коллегии не распространяется, как не распространяется оно и на все внутриобщинные и внутрисемейные дела. В Риме (а затем в Константинополе) и во всех муниципиях, признанных Римом, они единственные, помимо муниципальных сборов, обязаны казне подушной податью и пошлинами, зависящими от состояния и рода деятельности.

Усложнение образования новых коллегий приводят к новому виду комбинации и рекомбинации прав собственности, к комменде, где аккумуляция средств осуществляется путем их вручения тому, кто выступает в сделках, прибыль от которых делится между вручившими, в качестве единственного обладателя этих средств. Несложно догадаться, что это - всего лишь замаскированные прежние коллегии, но именно комменда и привела к тому, что номинальный обладатель средств со временем стал обладателем фактическим. Подобная метаморфоза происходит и с артелями: глава артели постепенно тоже становится потомственным предпринимателем.

Завершился этот процесс коммунальной революцией, и вместе с городским самоуправлением появляется законодательно оформленный запрет на создание внутри города новых добровольных купеческих и производственных объединений без дозволения на то муниципалитета, состоящего из получивших благодаря этой революции муниципальное гражданство предпринимателей.

Эволюция добровольных объединений ремесленников и купцов повторила эволюцию патронимий, но для первой оказался достаточным один единственный закон, изначально направленный лишь на блокирование создания политических партий и прохождения в магистраты, а следовательно, и в Сенат, тех кандидатов, кто без помощи своей коллегии не мог собрать необходимый для сенаторства миллион сестерциев.

Если доходы от экспансии уже не покрывают расходы на ее продолжение, экспансия прекращается совершенно естественным образом, но с прекращением экспансии растут расходы на удержание завоеванных позиций. Первые плоды расширения - уничтожение местных властных иерархий и присвоение их накоплений, после этого метрополии уже приходится довольствоваться тем доходом, что прежде доставался местным иерархам, но при этом ей приходится постоянно увеличивать штат собственных управляющих завоеванным и контролеров над управляющими. Те совсем не жаждут отправлять львиную часть доходов метрополии, и империя разваливается на множество своих подобий.

Так, с распадом Римской империи появились германские вождества, от которых большая часть историков и ведет родословную государства, находя в ней постепенную эволюцию от самодержавия к демократии. Вполне естественный взгляд на вещи, если рассматривается не история общества, а история создания властных институтов, к тому же рассматривается она сквозь призму их же письменных свидетельств о своем существовании.

Я, как никто иной, искренне желал свободы и воли людям, но я обязан сказать вам: их свобода и воля состоит в том, что у них есть правительство и его законы, благодаря которым их жизнь и имущество все прочнее могут принадлежать только им, и это не результат их участия в правительстве, им это вовсе не присуще. Между подданным и сувереном есть ясное различие, - сказал король Карл Стюарт на эшафоте перед тем, как ему отрубили голову. Заметим, что голову ему снесли именно потому, что в его правление жизнь людей и их имущество благодаря законам его правительства вовсе перестали принадлежать "только им", попав в зависимость от нужд правительства и прихотей самого короля.

Если бы я не знал, что Локку ко времени произнесения этой блистательной речи не исполнилось и семнадцати, я бы подумал, что Карл перед казнью штудировал его труды. То, что единственная задача государства - защита жизни, имущества и свободы подданных, оказывается, в XVII веке было понятно даже королю английскому, потому уже в следующем веке зародились сомнения в необходимости и короля, и самого государства, а в XIX появилась и уверенность в его скором исчезновении.

Успехи английских рабочих в деле общей практики взаимопомощи привели к тому, что общий капитал их обществ и союзов составлял 56 миллионов фунтов, а оборот принадлежавших рабочим производственных и потребительских кооперативов - 60 миллионов. Для сравнения, весь государственный бюджет Российской Империи, исчисленный в фунтах, был около 200 миллионов. Успехи германских обществ, хотя и более скромные, были тоже впечатляющи, но, в отличие от своих островных коллег, до 2/3 их средств уходило на администрирование и агитацию.

Похоже, последнее обстоятельство стало не последним побуждающим мотивом при создании правительством Бисмарка законов о социальном страховании. Несмотря на протесты всех партий либерального и социалистического толка, законы были приняты Рейхстагом. В 1889 году в обязанность и работодателя, и работника вменялось обязательное внесение сборов на государственное пенсионное обеспечение.Так у государства появилось новое оправдание своего существования и открылось новое направление для экспансии.

Кажется, за этим экскурсом в дела общинные мы уже успели забыть, с чего начали. Личные свойства индивида - жизненные силы, свобода целеполагания, имущество и социативность. Свободное приложение жизненных сил индивида (то есть труд) порождает имущество, но это свободное применение жизненных сил, как и сохранение имущества, невозможно без их защиты от внешних угроз, минимизирует эти угрозы свободное объединение жизненных сил и имущества индивидов, то есть социативность, та же социативность оказывается наиболее эффективным способом приложения труда и для умножения имущества.

Собственность - определенный комплекс обладающего универсальной ценностью имущества, право распоряжения коим принадлежит определенному лицу, способному владеть и пользоваться всем этим имуществом. Для сохранения комплекса имущества, перерастающего возможности пользования и владения отдельным лицом, переросшая эти возможности часть этого комплекса, соединяясь с такими же частями комплексов иных лиц, отчуждается им в их совместное владение, этим совместным владением распоряжается в интересах отчуждающих свое имущество их доверенное лицо. Совместное владение обеспечивается коллегиально его владельцами, номинальный собственник вправе лишь предлагать коллегии владельцев варианты использования совместного имущества и распоряжения им.

При матриархате обеспечивалась ротация доверенных лиц: ими становились на срок, достаточный для появления нового поколения (обычно - 16 лет), мужчины, заведомо не имевшие родства в семьях-хранительницах общего имущества всех семей, коллегия владельцев была представлена иной возрастной категорией - старцами, отцами жен-хранительниц имущества отдельных семей, входящих в сообщество, им принадлежали права контроля за использованием имущества и избрания доверенного лица, окончательное же решение о том, как распорядиться имуществом и как его использовать, принадлежало всем мужчинам продуктивного возраста. С появлением наследственной иерархии меняется мотивация и царей, и сенаторов, роскошь, прежде свидетельствовавшая о богатстве и могуществе племени и семьи, становится символом личного богатства и могущества.

Традиция кооперации - накопления имущества для совместного пользования плодами такого накопления, вместе с повышением производительности труда позволяют некоторое время увеличивать долю изъятия продукта труда в пользу новоявленной знати, затем неписаные законы уступают место писаным, и кооперация превращается в коактацию, новорожденное государство превращается в машину подавления. Дабы сомнений в том не возникало, по большей части государство отказывается от ополчения, еще одной формы проявления социативости, и заменяет его наемной армией, лишив свое население и права на вооруженную защиту.

Я не буду здесь рассматривать ни случаи прекарно-престарных отношений, когда крестьяне, уходя от податей, передавали свои земли церкви и получали их от нее же в пользование, ни случаи коммендации, когда целые общины отдавали свои земли и свою свободу феодалам, обменивая их на защиту жизни, и без того понятно, что традиционная кооперация превращается в коактацию, когда вместе с рациональным разделением труда, пусть этот труд вместе с его рациональностью и существуют лишь лишь в воображении им занятых, возникает и индивид Unwesen.

Чтобы не погибнуть из-за стремления своих представителей к роскоши, у государства остается лишь единственный выход - экспансия. С расширением зависимых от него территорий государство все меньше зависит от своего народа и плодов его труда, но и у экспансии есть свой предел

Школы, архивы, богадельни, все это зарождется в храмах соседской общины, по-прежнему существующих на ту же десятую часть урожая. Традиционная десятина не являлась обязательным платежем, да и само название "десятина" было достаточно условным: те, кто мог, давал и больше, кто не мог, тот зачастую сам получал из нее часть. С 585 года по решению второго Маконского собора десятина под страхом анафемы собирается уже со всех и всегда, хотя пожертвования сверх десятины и натурой, и деньгами, и землей церковью продолжают приниматься. В 779 году неуплата десятины становится государственным преступлением в империи Карла Великого.

Судя по тому, что тот, обратив саксов в христианство, кроме десятины потребовал от них выделения для церквей земельных наделов, равных двум обычным крестьянским, именно подобные наделы некогда и явились фундаментом для возникновения обширных земельных владений церковных и монастырских. Церковь, обретая независимые источники финансирования, постепенно превращается в самостоятельный институт, школы и архивы вырастают в университеты и библиотеки, а богадельни в лечебницы. На уже не столь необходимую церквям и монастырям десятину находится немало охотников, на ее часть, а то и на всю десятину претендуют уже и светские власти, и становящийся светским властителем папа Римский.

Последнее обстоятельство еще в XII веке породило движение вальденсов, требующих от церкви проведения кардинальных реформ и возвращения ее служителей и проповедников к апостольской бедности, отрицающих значения таинств и символов, ждущих от своих последователей восстановления чистоты христианских нравов, скромности в имении и поведении, а также... солидарности и взаимопомощи. Можно сказать, что Реформация началась с чтения Библии, но вычитывалось в ней то, что опровергало новации католической церкви, уничтожающие рациональный для приходов смысл существания церквей, превращающие приходы в налоговые округа, а церкви в налоговых агентов, вычитывалось то, что было согласно с неписаными законами общин.

Затеянное в конце XI века Григорием VII строительство церковной империи, привело эту империю к тому же результату, что построение давлы воинами-пастухами в завоеванном городе: ко временам понтификата Льва Х церковные иерархи погрязли в роскоши, а папскому двору уже не хватало средств на свое существование. И закончилось это строительство тем же: распадом единой папской империи на множество мелких конфессий. Князья светские с удовлетворением конфисковали владения у князей духовных.

Под секуляризацию попали земли церквей и монастырей с их богадельнями и лечебницами, школами и университетами, не успевшими получить законного признания, а следовательно, и права на телесность. Неузаконенные университеты с библотеками погибли вместе с монастырями, богадельни и лечебницы поступили на иждивение государства, а школы - снова на иждивение общин. Начинались века прогресса и рациональной цивилизации.

Пожалуй, снова остро актульным стал текст, с коего сей журнал и начинался. Уж не обессудьте, я его повторю, ага? А то я уже сам про него забыл.

Что же такое интеллигенция?
Самоназвание некоей страты, ощущающей свою непринадлежность как высшему слою общества, так и низшему. Будучи выходцами из последнего и недопущенными к первому, господа из этой страты вполне реально ощущали некую общность, оттого и возникла для них эта необходимость в самоопределении. Самоопределились они очень странным, но вполне в России объяснимым образом – они сочли себя мозгом нации. Отсюда и все претензии к пьяному народу, который не желает своего мозга слушаться, и к власти, что всегда делает по собственной неумелости не так, как ей этот мозг советовал.

Для нормального интеллигента существуют два греха, выводящие его за поля страты: заигрывание с народом и общение с власть имущими. Казалось бы, первое просто напрямую связано с самим призванием интеллигента – не только владеть умами, но и найти приложение этим умам, а второе – вполне естественная вещь, дабы перейти грань, отделяющую интеллигента от власти, да только вот для всей страты это является отрицанием необходимости своего существования. Интеллигенция только и может жить в этом промежуточном состоянии, это позволяет ей чувствовать свое превосходство над остальными стратами общества, а, кроме того, это состояние создает условия для ее консолидации.

Характерная особенность интеллигента – мономания. Интеллигент Струве, порвав с марксизмом, точно так же, как интеллигенты нонешние, нес этого Маркса по кочкам. В интеллигентной голове не могут удержаться знания - их заменяют убеждения. В самые беспросветные семидесятые годы я спросил у одного патентованного интеллигента, что он будет делать, придя к власти? Знаете, что он мне ответил? “Ну, первым делом надо запретить все газеты”. Напомню: дело происходит в Советском Союзе, где газет в собственном смысле вообще не существует. Первое дело для страдающих мономанией – запретить чужие мании, дабы не мешали работать. Но вот работать-то им мешает как раз их собственная мономания.

Думаете, мой интеллигент одинок? Вряд ли кто откажет в интеллигентности Ивану Ильину, так вот, тот считал, что переходный период от нашего социализма к нормальной жизни в России непременно потребует временного введения монархии. Читай: монархия будет определять, когда мы, наконец, перейдем к нормальной жизни. Это не стремление к самовластью, это – убежденность в том, что никто, кроме Ильина и Ко, не знает, как именно должен осуществляться этот переход. Отзвуки подобных убеждений можно найти и в нашей Конституции, и в камлании правых о русском Пиночете. Собственно, трагедия, постигшая Россию в ХХ веке, произошла именно от этого убеждения интеллигенции, дорвавшейся до власти, а не от ее злого умысла.

Мономания интеллигента отличается от прочих маний полной сменой предмета фиксации при изменении внешних условий (см. Струве). Эти изменения могут происходить как во всей страте, так и в отдельно взятой компании интеллигентов, даже женитьба интеллигента может считаться таким изменением. Но при этом прежняя фиксация рудиментарно продолжает фигурировать в интеллигентной голове: при сохранении прежней парадигмы в ней лишь меняются знаки с “плюс” на “минус” и vice versa. То есть, интеллигент способен менять свои убеждения, но он способен лишь перевернуть в своей голове все вверх тормашками, а не постичь простую истину, что сами его актуальные убеждения никак не могут являться руководством к действию, а уж тем менее он способен ввести новую информацию в свое представление о мироздании.

Мозг нации озабочен двумя вещами: облагодетельствовать народ и просветить власть. К чему приходит народ от их заботы, мы видим уже второй раз за столетие, а власть у нас и так “самый просвещенный человек в России”, так что Ильич Первый был во многом прав, давая определение этому мозгу, только не следует забывать, что и Ильич слеплен из того же материала. Его нападки на среду, его породившую – та же самая смена предмета фиксации.

Спросите у первого встречного, кто был интеллигентом на Руси? В первую очередь вам назовут Лихачева, за ним Чехова. Лихачева потому, что он вполне интеллигентно разговаривал, а Чехова оттого, что интеллигентно писал. Это вам скажут люди, ни разу не разговаривавшие с Лихачевым и не читавшие Чехова. Интеллигенция, как и всякая корпорация, любит, чтобы ее представляли фигуры, не затрагивающие интересы корпорации и любезные публике, а поскольку ее, интеллигенции, претензии на власть над думами не лишены основания (ну кто еще нам сирым, кроме нее все объяснит?), то мы не знаем резких слов в ее адрес Лихачева, а комедии Чехова смотрим до сих пор ее глазами.

Публичная политкорректность Лихачева, воспитанная лагерями, его питерский говор и стремление не привлекать к себе внимания, обретенные в коломенской староверческой семье, обеспечили ему славу первейшего интеллигента России. В пользу интеллигентности Чехова говорит его чахотка, бородка и пенсне, когда же вы сообщите этому первому встречному, что бабник Чехов был двухметрового роста, жал гири и про Васнецова писал, что от его картин “мурашки бегут не только по спине, но по пальто и даже по сапогам”, уверенность вашего собеседника в интеллигентности Антона Палыча резко пойдет на убыль.
Отчего-то никому не придет в голову назвать пару Солженицын-Чернышевский или Гайдар-Белинский?

Тут мы переходим к еще одной характерной особенности интеллигенции – приписыванию себе всех положительных качеств высших страт, что ей удается с тем большим успехом, чем менее представителей этих страт не без ее активного содействия остается в России. “Интеллигентно” - ныне значит “культурно”, “цивилизованно”. Держать вилку в левой руке – интеллигентно, уступать место дамам – интеллигентно, вставать, здороваясь – интеллигентно, и наоборот, все, что не соответствует стереотипу культурного поведения – неинтеллигентно. Правда, тут интеллигенцию ждал сюрприз: всякий человек, способный отличить плевательницу от пепельницы, автоматически становился человеком интеллигентным, то есть начал расплываться сам критерий интеллигентности. Отныне все, что хорошо, стало считаться интеллигентным, а все плохое, соответственно, неинтеллигентным.

Попробуйте, кстати, подобрать иной антоним к слову “интеллигентный”, вряд ли теперь у вас это получится. Остался от интеллигенции лишь скудный набор воспитание-образование-нравственность, причем всяк на свой салтык толкует все члены этой триады.

И тем не менее, настоящая интеллигенция ощутимо присутствует в нашем бытии. Это они, вечные путаники, по прежнему из самых лучших побуждений дурят нам головы, из тех же побуждений отказываются от власти, а приходя во власть, влекомые своими убеждениями ломают все на своем пути и, сломав, приходят к новым убеждениям. Новые убеждения, увы, находятся в пределах все той же парадигмы, потому впереди нас может ждать еще долгая и очень интересная история.

Покончив с интеллигенцией, обратимся к народу. “Народный” – вот слово, что мы тщетно искали, пытаясь найти противоположность слову “интеллигентный”. Знаете, почему вам не пришло в голову это слово? Да просто потому, что это было бы неинтеллигентно с вашей стороны.

Народ – антитеза интеллигенции. Так в свое время решила интеллигенция, и народ с ней согласился. “Вышли мы все из народа”, помните? Так вот, действительно, вышли. А обратно возвращаться – ой, как не хочется! Итак, русский народ – это народонаселение России, лишенное мозгов. Объект приложения усилий интеллигенции. Народ, будучи совокупностью субъектов, находящихся в сложных отношениях между собой, мыслится интеллигенцией как нечто единое, нуждающееся в окормлении и оформлении.

Даже когда народ проявляет свою субъектность, интеллигенция не желает видеть этого и принимает это проявление субъектности за результат своих манипуляций с объектом. Редкие периоды, когда русский народ становится действительно единым народом, обычно заканчиваются катастрофически. Отчего? Народ у нас такой, – пожимает плечами интеллигенция. За этим следует посыпание интеллигентной главы пеплом. В общем, происходит очередное “Мы пойдем другим путем” и очередная “смена вех”. На деле же, опасаясь за свой статус, боясь либо слиться с народом, либо стать частью власти, интеллигенция в очередной раз предает народ. Происходит это из-за боязни интеллигентов в решающие моменты истории российской утратить свою ителлигентность и их категорического нежелания выслушивать другую сторону.

В обычное, спокойное время народ не доверяет интеллигенции. Не доверяет, во-первых, потому, что “страшно далеки они от народа”, а все, что не народ, воспринимается народом как начальство, во-вторых – язык интеллигенции по прежнему остается птичьим языком, языком посвященных. Народ, учинивший очередную бузу, некоторое время пытается постичь этот язык, что порождает множество забавных неологизмов, затем приходит к выводу, что его опять надули, и замыкается в своих повседневных делах. В памяти народной новые понятия остаются ярлыками, ничего общего не имеющими с самими понятиями, а затем очередной Герцен удивляется, что “мы принимаем названия за определения”.

От этого недоверия происходит демонстративная покладистость русского народа: он заранее согласен со всем, что вы ему говорите. Мели Емеля – твоя неделя. Ты – хозяин, я – дурак. Своего рода народная политкорректность: чем бы дитя, вышедшее из народа, не тешилось, лишь бы не плакало. Народ всегда согласен и с начальством, и с интеллигенцией (что, в общем, по большому счету для него одно и то же) не из страха перед ними, не из-за своей природной патологической подлости, а просто потому, что ему глубоко безразличны и начальство, и интеллигенция - он им просто делает приятно. Выслушивая их и соглашаясь с ними обоими, он не прилагает для понимания выслушанного ни малейших усилий.

Может, после очередной народной бузы интеллигенция, наконец, осознает простой факт: в нормальном обществе в ней нет необходимости - в нем она сублимируется до менеджеров-чиновников и “сама ликвидирует себя как класс”? Или все-таки и после того, как буза закончится, интеллигенция все так же будет цепляться за свои сомнительные достоинства? Время покажет, вот только боюсь, что со временем российская интеллигенция исчезнет совсем по другой причине. Согласитесь, если вдруг не станет России, то и для российской интеллигенции места тоже не будет.

2006/01/09/ ПАР НАВЫПУСК

 __________________________
UPD 04/07/2012

Если возникновение коактации вследствие завоевания вполне объяснимо, то эволюция традиционной кооперации в традиционную коактацию требует некоторого пояснения. Итак, королева Либуше выходит замуж за пахаря, приведенного конем. Не знаю, почему Ромул убил Рема, но, полагаю, что убил он его по той же причине, по какой пахарь Каин убил скотовода Авеля. Матриархат с его чисто женским мотыжным земледелием сменяется патриархатом, - мужья взялись за рукоятки сох, влекомых скотом, и вытеснили жен из полеводства, дочери Либуше пришлось уступить брату свои права на корону и землю, а Рему и Авелю - сойти со сцены.

Чтобы прокормить одну большую семью (15-20 семей в нашем понимании) требуется около 60 гектаров посевов. Одной сохой с парой волов, можно вспахать за 45 дней 12 гектаров, стало быть, для обработки 60 гектаров требовалсь пять пахарей, в то время как мотыжить эти гектары приходилось всем трудоспособным женщинам семьи. Но пахота - это лишь часть работы, только для того, чтобы обмолотить зерно с тех гектаров впятером, потребовалось бы более четырех месяцев, потому большая семья сохраняется еще длительное время вместе с общим для всей семьи полем и постоянным годовым запасом продуктов.

Казалось бы, поскольку земли большой семьи переходят от отца к сыну, тут-то и должна кооперация смениться коактацией, но при смене системы наследования ни одно из составляющих свойства личности качеств индивидов, входящих в большую семью, - ни имущество, ни жизненные силы, ни свобода целеполагания - не затрагивается в большей степени, чем при матриархате, напротив, наследник хозяйства большой семьи, его господин, мало того, что вынужден принимать хозяйство независимо от собственной воли вместе с обязанностью делиться своим имуществом с членами семьи, пахать вместе с ними и заботиться об их процветании, но они еще могут и попросту изгнать из семьи своего господина, если хоть одним из пунктов этого "общественного договора" он пренебрегает.

Из множества последствий сельскохозяйственной революции выделим несколько: во-первых, матрилинейность исчисления родства сменяется патрилинейностью; во-вторых, мужчины-потомки главы семьи получают право возглавить семью предка; и, в третьих, пожалуй, основное, заложившее фундамент всех последующих политических конфликтов, разделившее население на имущих и неимущих - прежде эффективная система отбора и продвижения харизматиков в племенные и семейные лидеры перестает действовать, а их место в племенной иерархии занимают наследственные главы семей. В скором времени и место главы племени становится наследственным.

Если в Чехии переход к патрилинейной династии прошел относительно гладко (не считая полумифической попытки женской сецессии в Девине), то, скажем, в Египте на него так и не решились: от Изиды до Клеопатры царицы получали в мужья братьев, а Риме такой переход едва не обернулся катастрофой: царствующий Луций Тарквиний Приск был убит сыновьями прежнего царя Анка Марция, царствовавший после Луция Сервий Тулий был низложен сыном Луция и убит (правда, молодой Луций Тарквиний приличия все-таки соблюл, заблаговременно женившись, хотя и без санкции Сената, на дочери Сервия). Ополовиненный Луцием Тарквинием Сенат (судебный и исполнительный орган, в который входили те самые главы больших семей), наконец, изгнал его из Рима, на том же основании, что изгонялся незадачливый глава семьи, объявив узурпатором, и провозгласил создание республики, уничтожив на пять столетий само понятие пожизненного правления.

Вернемся к теме в следующем анекдоте.

Цивизованные представители цивилизованных народов, сталкиваясь на своих границах с варварами, обнаруживали в них отсутствие всяких понятий о традиционных приличиях и справедливости, невежество, воинственность, жестокость и прочие отвращающие от них всякого цивилизованного человека качества, находя в этом подтверждение исключительности собственной цивилизации. На самом деле, сталкивались они не с самим народом, а с его периферией, с юными его представителями, еще не доросшими до второй инициации - воинами и пастухами.

Молодежная субкультура этих воинов-пастухов в корне отличалась от общеплеменной культуры, отрицание традиций предков, свойственное любому подростку, здесь, на периферии ареала расселения племени, оборачивалось теми же традициями взаимозависимости и солидарности, но вывернутыми наизнанку. Здесь выявлялись лидеры-харизматики сильные духом и телом, способные стать достойными мужьями жен, наследующих землю от своих матерей.

Иногда юношам просто не терпелось стать мужьями, тогда ромулы и ремы со товарищи похищали сабинянок и становились добропорядочными землевладельцами, но иногда менялся климат, или племя просто разрасталось до таких пределов, что дальнейшее его увеличение грозило последствиями, сравнимыми с таким изменением, и племя приступало к действеному сокращению своей численности: приносило в жертву девочек. Мальчикам не оставалось ничего иного, как искать лучшей доли в чужих землях, они садились в седла и пытались ззахватить чужие города, выросшие на месте прежних поселений первичных больших семей.

Давла (государство) появляется, когда влекомое асабией такое кочевое племя, состоящее из пастухов-воинов, порабощает чужой город, плод этого порабощения - первые писаные законы, должные регулировать взаимоотношения горожан с бывшими пастухами, и чиновники, надзирающие за исполнением законов и собирающие дань с покоренных горожан. Вождь-правитель, являясь харизматическим лидером, не нуждается ни в законах, охраняющих его от соплеменников, ни в наемной охране, ни в армии, поскольку сами воины-пастухи и являются его охраной и армией. 

Со смертью правителя-харизматика, после частичной ассимиляции коренным населением победителей (понятно, что как правило, первое поколение победителей состоит исключительно из мужчин, при переселении племен коренное население попросту уничтожалось), законы распространяются уже на все городское население, личная охрана нового правителя комплектуется зачастую из его рабов, а место ополчения занимает наемная армия, осуществляющая и полицейские функции. Все это требует средств, и помощь, время от времени предоставлямая прежде вождю его соплеменниками, мало-помалу становится неотличимой от постоянной контрибуции, наложенной на завоеванных горожан. Асабия еще теплится вокруг храмов, но в давле уже давно царит мулк.

Роскошь становится признаком высокого положения в давле, и военачальники, и чиновники, и судьи, все стоящие на страже закона, стремятся к роскоши, на которую уже не хватает никакого жалования, налоги и поборы множатся, замирает производство, а за ним и торговля, асабия либо исчезает, либо направляется против правителя. В любом случае, замечает Ибн Халдун, закат давлы следует за стремлением к роскоши, давла, уже неспособная защитить ни своих подданных ни себя, рушится, и на смену мулку вновь приходит асабия. Новая асабия строит новую давлу...

Результатом традиционной, ценностной мотивации в трудовой и политической деятельности является кооперация, целерациональной - коактация (от лат. coactus - одновременно и вынужденное действие и принуждение к нему). Каким образом обеспечиваеися эта коактация? Расщеплением того что Локк понимал под собственностью, а все, вслед за ним идущие, уточнив это понятие, называли частной собственностью, то есть расщеплением личных свойств. Утрата любой части локковой триады (жизнь - свобода - имущество) ведет и к утрате двух остальных, индивид утрачивает все человеческие свойства. Но и полная утрата социативности ведет к тому же - к утрате человеческого облика, к утрате имущества, свободы, и, наконец, жизни.

Что же на заре цивилизации порождало и поддерживало традицию кооперации? Большая семья. Если вы вслед за Вебером полагаете, что патриарх в такой семье полностью распоряжался жизнями, свободой и имуществом ее членов, то вы заблуждаетесь: он единолично не мог распорядиться даже семейным имуществом. В Абхазии еще в начале XX века "продажа семейного имущества или отчуждение земельного участка старшим в семье допускалась лишь с согласия остальных ее членов". Имущества, кстати, было не так уж и мало: "декоративный и хозяйственный дворы, пахотные земли, сад, огород, виноградник, небольшая часть леса и пастбища, жилые и хозяйственные постройки, культовое сооружение и кладбище, крупный и мелкий рогатый скот, домашняя утварь, годовой запас продуктов." Собственно, и сам патриарх в большой семье появился не так уж давно - вместе с наследованием по отцовской линии, до того нынешний патриарх был всего-лишь мужем главы семьи, пришельцем не только из иной семьи, но и из иной экзогамной группы.

Внутри большой семьи экзогамия возникает не из боязни кровосмешения, а в силу табуации слишком тесного общения полов, чреватого конфликтами, способными привести к остановке сельскохозяйственных работ. По мере увеличения разнообразия, а следовательно, и времени тех работ, увеличивались и периоды табуации, пока этот процесс не привел к полному запрету внутрисемейных браков. Производственная необходимость.

Начало же экзогамной группе - по нынешней терминологии патронимии, разрастаясь и делясь, дает та же большая семья. Патронимии почитают общего предка в культовом сооружениии первичной большой семьи и пополняют ее запасы. У новых семей - такое же право на общие запасы, как и у старой. Через семь-девять поколений новая патронимия становится эндогамной по отношению к прежней экзогамной группе, но общий предок, общее культовое сооружение и общие запасы остаются общими.

Понятно, что общие запасы - страховой фонд на случай неурожая, но он же является и страховым фондом на случай утраты иждевенцами кормильцев, а со временем становится и дорожным фондом (кельтские дороги и по связности, и по протяженности намного превосходили римские, но, увы, были построены не из камня, а из дерева), и фондом, покрывающим все непредвиденные расходы. Естественно, что такому фонду необходима охрана. Охрану предоставляют все большие семьи - по одному охраннику от семьи, главой же охраны становится хранитель фонда, а по совместительству еще и главный жрец, и главный судья, и, в случае нужды, военачальник всех семей - муж главы первичной большой семьи.

Королеве Либуше конь привел в мужья и короли пахаря Пржемыслава, римские патриции вели свой род от сабинянок, похищенных Ромулом, а сам Ромул - сын царевны Реи Сильвии и Марса, что позволяет предположить невозмохность для Ромула царствования в землях Реи Сильвии, в Альбе-Лонге, следующих за Ромулом царей долгое время выбирали патриции, а становились они царями после женитьбы на царских дочерях, фракийский царь Кисей обещает Архелаю за услуги дочь и царство, ряд можно множить и множить, одно понятно: государство складывается еще в эпоху матриархата, точнее, в матрилинейную эпоху вокруг первичного культового сооружения с его запасами, царь становится столь же культовым, сколь и сооружение, где он хранит, священнодействует, и судит, а выбирают царице мужа и распоряжаются общим фондом главы больших семей. Царь же, преступивший традиции, подобно Тарквинию Гордому, попросту изгоняется.

Пожалуй, осталось лишь сказать, что и в патриархальной российской семье конца XIX века имущество мужа, кроме носильных вещей, считалось имуществом семейным, а жена, отвечающая за его сохранность, могла распоряжаться собственным имуществом по своему усмотрению. Господство вовсе не означает самовластья господина, напротив, господин несвободен в той же степени, в какой и те, на кого распространяется его господство.

..общество в человечестве зиждется вовсе не на любви и даже не на симпатии. Оно зиждется на сознании, хотя бы инстинктивном, человеческой солидарности, взаимной зависимости людей. Оно зиждется на бессознательном или полуосознанном признании силы, заимствуемой каждым человеком из общей практики взаимопомощи; на тесной зависимости счастья каждой личности от счастья всех и на чувстве справедливости или беспристрастия, которое вынуждает индивидуума рассматривать права каждого другого, как равные его собственным правам.
Петр Кропоткин. Взаимопомощь как фактор эволюции.

Несложно заметить, что социативность - основа обществ, названных Вебером традиционными. Традиция солидарности, взаимопомощи и взаимозависимости и суть те самые неписаные законы, что иногда способны отменить даже законы писаные и поддерживать легитимность порядка в таких обществах без господства [Herrschaft, М. Вебер], напротив, господство и появляется там, где рушится в них традиционный порядок. Напомню, мулк (господство) приходит на смену асабии, а доминат (то же господство) - республике, обрастая все новыми и новыми писаными законами, закрепляющими кажущийся целерациональным новый порядок вещей.

Само "рациональное поведение" Вебера рационально лишь до той поры, пока оно остается более или менее в рамках той традиции, что Вебер называет "протестантской этикой". Совершенно очевидно, что в реальной действительности нет четких границ между чисто традиционно или чисто ценностно-рационально мотивированной ориентацией на порядок и верой в его легитимность. (М. Вебер) Но, что менее очевидно, ценностно-рациональная мотивация неизбежно сменяется целерациональной, при этом ориентация на легитимность порядка подменяется ориентацией на его легальность. "Рационализация" поведения может.. ...вытеснять не только обычаи, но и аффективное поведение и, наконец, двигаться в направлении чисто целерациональном, отвергающем ценностную рациональность поведения.

Чем этот процесс заканчивается? Легально-рациональное господство сменяется господством традиционным. Государство вынуждено брать на себя все те функции, что в традиционных обществах обеспечивались традициями солидарности, взаимопомощи и взаимозависимости. Государство пытается заменить собой общество. В результате - слабое государство без достаточной мощи, силы, чтобы нести на себе весь этот неимоверный груз функций, которые еще 150 лет тому назад обещало своим гражданам исполнять. Защитить их перед, например, различными сюрпризами жизни: утратой средств существования, личными катастрофами различного рода (Зигмунт Бауман).